«Душа вычисляет, сама того не осознавая»02 апрель 1996 г. |
И все же — нам не успеть за ним, не подняться до него. Его благородство, его породистость — человеческая, музыкантская — таковы, что становятся для нас почти что испытанием, и это при феноменальной виртуозности Соколова, при благоуханной красоте его пианизма. Мы очень опростились, и в этом все дело. Лишь бы было «ярко» и чтобы от нас при этом ничего не требовали, никакой «работы души» — мы, видимо, бережем свою душу для чего-то поважнее, чем искусство. «Яркого» на эстраде предостаточно, но из-за этой «яркости» фортепианное исполнительство, как я думаю, уже почти перестало существовать как серьезная культурная величина. Соколов возвращает ему достойные смысл и статус. Вот программа концерта в Большом зале: Бах и Шопен. Связь вещей здесь очевидна, и дело не только в том, что младший композитор боготворил старшего. И у Баха, и у Шопена духовная энергия не знает перепадов, все располагается на равной высоте и нет ничего, что позволило бы «перевести дыхание». Изумительно хороши эти авторы у Соколова и для Соколова: ведь и у него не бывает перепадов, ведь и его творческие состояния предельны в каждый миг на эстраде. Требователен ли он к публике? О, да; не помечтаешь, не «вспомнишь о своем», слушая Соколова, и это при том, что в артисте нет ни капли навязчивости: нам просто не оторвался от его игры, так все значительно в ней, так веско. Прелюдии и фуги Баха у пианиста необыкновенно красивы. Господи, как же нас воспитали, если я почти стесняюсь писать это! Но ведь во время первого отделения концерта не думал ни о полифонии, ни о XVIII веке, не думал даже и о Бахе, во всяком случае, о традиционном Бахе, а испытывал нечто подобное тому, что чувствуешь, глядя на полотна Вермеера, Рафаэля или Моне: сияющая красота. Может быть, кто-то скажет о «малом диапазоне» состояний и средств у Соколова-бахианца. Но — каков диапазон прелюдии Баха? картины Вермеера? Они предельны, и это захватывает до головокружения. У нашего пианиста я и слышу предельность. Не забудем еще и об интенсивности чувств в баховской музыке, о ее проникновении в глубь души. Может ли быть что-то выше в душевной своей сосредоточенности, чем исполнение Соколовым прелюдии фа-диез минор? А что касается «средств», то артист воспринимает клавирные произведения Баха вне их органного прообраза, баховская материя для него кристаллична, прозрачна, и звучание прелюдий и фуг выглядит по-европейски изысканно, но в чем-то и очень по-русски, ибо в России слышат не «органно», а «звонко». Шопеновское отделение составили шесть ноктюрнов — шесть медленных пьес! И — никакого однообразия, каждая пьеса стала вестью из того беспредельного мира, который называется человеческим одиночеством. Оно бывает и скорбным и светлым, и переходы настроений обладают драматической остротой, иначе не появились бы такие ноктюрны Шопена, как си мажорный (ор.32), до минорный с их патетическими концовками, и никогда пианист не явил бы нам их балладные сюжеты с такой скульптурной рельефностью. А в сыгранной на бис шопеновской Прелюдии до минор исполнитель запечатлел некий экзистенциальный диалог: мощь чужой воли и — в ответ — «жалоба идеального», сокровенность личного переживания. И все это — в 13-тактовой миниатюре; но у Соколова любая миниатюра становится событием, ибо для артиста существен каждый миг музыки. В каких словах или слове может быть собрано ощущение от концерта (смею думать — не только мое личное)? «Гениально»? Но это слово в своем расхожем смысле передает впечатление от некоего эмоционального прорыва, от небывалой свободы творчества — и оно не годится для Соколова. Если угодно, он дарит нас редчайшим чувством н е с в о б о д ы, несвободы или высшей обязательности перед лицом Порядка, каковым является искусство и в особенности музыка. «Душа вычисляет, сама того не осознавая» сказано о музыке Лейбницем, и не один из современных пианистов не награждает нас благами «вычисляющей души» щедрей, чем Соколов. Его собственные «вычисления» безупречны. За весь концерт — ни одной фальшивой ноты (у Соколова она выглядела бы вопиюще); строго соблюдалась хронологическая последовательность пьес в шопеновской части программы, хотя, не будь этого, концерт можно было бы закончить чем-то более приподнятым, чем Ноктюрн фа-диез минор. Но подобные соображения не могут иметь значения, если есть Порядок в последовательности пьес точно так же, как и Порядок внутри каждой из них... Да, мы рукоплещем, мы ликуем на концерте Соколова, но мы и в смущении, мы замираем и томимся душой. В России жизнь лишена свободы, однако именно у нас считается, что в искусстве свобода допустима в любой мере вплоть до «чего угодно». Но вот является выдающийся, великий мастер, и мы видим, что искусство есть обязательство людей перед людьми, что оно есть духовный закон; верится нам, что под воздействием этого закона сама жизнь каким-то удивительным образом обретет свободу. Вера не получает подтверждения. Но именно за нее мы благодарим художника вновь и вновь.
|