На все звуки мастер

Газета "КоммерсантЪ" №79(2918) от 30.04.04
Варвара Турова

// Григорий Соколов выступил в Санкт-Петербурге

В Большом зале Санкт-Петербургской филармонии сыграл сольный концерт пианист Григорий Соколов. Сквозь толпу у входа удалось прорваться ВАРВАРЕ Ъ-ТУРОВОЙ.

Святослав Рихтер был последним в плеяде великих русских музыкантов, на чьи концерты у Московской консерватории стояли невероятные толпы, а особо страстные фанаты залезали в окна или заранее прятались в туалетах и фойе. То, что творилось в питерской филармонии на концерте Григория Соколова, из той же области. Причем дело не только в умопомрачительном количестве публики.

Сравнивать одного музыканта с другим – занятие крайне неблагодарное. Но при разговорах о Григории Соколове имя Святослава Рихтера возникает почти всегда. Скорее всего, речь идет именно о сопоставимости музыкальных величин, ведь по стилистике игра Соколова гораздо ближе не к Рихтеру, а к трактовкам другого замечательного пианиста – Эмиля Гилельса.

Но надо заметить, что Григорий Липманович Соколов вновь и вновь дает поводы для этого сравнения. Концерт в филармонии имел даже внешнюю примету рихтеровской любимой забавы – как можно меньше света в зале и на сцене.

Сама программа – Ми-минорная партита и Ля-минорная фантазия и фуга Баха в первом отделении и две сонаты (11-я и 32-я) Бетховена во-втором – заранее обязывала и исполнителя и публику. Концерт – не развлечение, концерт – не светское мероприятие, в каком-то смысле даже не радость, а тяжелый труд, глубокая мысленная работа, важная часть жизни человека, пришедшего в тот вечер в зал. Хотя бы для того, чтобы концерт воспринять, даже не осознать, требовалась предельная концентрация.

Что бы ни играл маэстро Соколов, публике всегда гарантированы удивительные, какие-то совсем "иные" образы и умение извлекать из рояля звуки, казалось бы, совсем несвойственные ударному (ведь по струнам ударяют молоточки) инструменту. То тянущиеся, гладкие, как у деревянных духовых, то прозрачные, невесомые как у флейты, а то и вовсе человеческий голос.

Одно из самых известных произведений Иоганна Себастьяна Баха – Ми-минорная партита, к счастью, не стала исключением. Необычный образ первой части (Токкаты), летящий, вместо привычного в интерпретациях многих пианистов сурового, словно вкопанного, был создан простыми и обаятельными техническими приемами. Арпеджиато, засевшие в ушах тяжелыми, густыми и глубокомысленными, пианист играл легко, быстро, просто, с воздухом, а последнюю ноту пассажа не задерживал ни на секунду, сразу четко и высоко вскидывая руки. В Аллеманде, тоже исполненной быстрее, чем это принято делать, звук стал прозрачным, невесомым, и лишь ощутимая неточность в настройке инструмента подтверждала, что это звучит именно обычный, "земной" рояль. Ария, словно спетая, с звучащим по залу голосом; Сарабанда, от фантастического, органного звука которой мороз пошел по коже; Гавот, яркий, уверенный, слушая который было особенно ясно, что изначально это танцевальная сюита, под который действительно хотелось затанцевать. Если попытаться отбросить эмоции (что все равно не получится) и говорить о технической стороне, то самым существенным в его Бахе оказалась невероятно исполненная полифония. Все звучащие одновременно, к примеру три, голоса прослушаны. Они развиваются совершенно самостоятельно. Ни на секунду ни один из них не становится аккомпанементом другому, но тема слышна всегда, от первой до последней ноты. По идее все эти задачи ставят и перед учениками детских музыкальных школ. Это, собственно говоря, необходимые условия, законы полифонии. Другой вопрос, что выполнить все это так, как это сделал Григорий Соколов, вряд ли под силу кому-либо еще.

Сонаты Бетховена, исполненные во втором отделении, звучали чуть более традиционно, но не менее замечательно. С наибольшим нетерпением публика ждала 32-й сонаты. Из всех бетховенских сонат эта признается всеми самой сложной, передать даже текст которой, не говоря уже о духе и смысле, считается среди пианистов большим достижением. Техническая, текстовая сторона, кто бы сомневался, покорилась Григорию Соколову с первых нот. На forte возникало ощущение, что на сцене сразу десять роялей, а piano звучало очень наполненно.

Но вторая часть – Вариации – заставила зал, до того покашливающий и листающий программки, замереть будто в гипнозе. Словно подтверждая вторичность исполнителя по сравнению с автором, осознавая собственное место проводника, как бы не привлекая внимания к себе (даже минимальный свет зажгли не над сценой, а над залом), Григорий Соколов просто заполнил зал музыкой Бетховена. А именно это и называется "великий музыкант.