Выпуск № 066 от 15.04.2010

Хрустальный мир Григория Соколова

Весенний концерт Григория Соколова в Петербурге – незаурядное событие, которого многие слушатели ждут целый год. Один из лучших пианистов мира уже давно не выступает в Москве, только в родном Петербурге. В конце марта или начале апреля в переполненном зале Филармонии он дает концерт, который становится особой весенней приметой нашего города..

Егор КОВАЛЕВСКИЙ

Уже можно смело констатировать, что имя Григория Соколова в пианистическом мире стало мифологемой подобно именам Горовица, Рихтера, Гилельса и других величайших исполнителей. Кроме абсолютно безупречного пианистического мастерства уникальность Соколова заключается еще в том, что он, пожалуй, единственный, который сохранил в себе дух старых великих музыкантов-мастеров. Он словно осколок той эпохи высочайшего расцвета музыкального искусства в России, которая минула и навряд ли повторится в ближайшее время. И нежелание Соколова общаться с прессой, его принципиальная «закрытость» от новомодных веяний и влияний, наверное, можно объяснить боязнью пошатнуть уникальный «хрустальный мир», который он несет внутри себя.
Выражение «хрустальный мир», как что-то неуловимо хрупкое и удивительно прекрасное, постоянно приходило мне на ум во время очередного концерта Соколова, который в этом году прошел в Большом зале Филармонии. Программа была составлена по принципу перекличек и сопоставлений: Иоганн Себастьян Бах, как точка отсчета европейской музыки, и романтики – Роберт Шуман, чей юбилей наряду с Шопеном также отмечается в этом году, и его духовный преемник Иоганнес Брамс.
Уже с первых звуков знакомой многим Партиты № 2 Баха стало ясно, что в трактовке Соколова Бах предстал скорее через призму романтического мироощущения: идеально ровно и мягко, слегка приглушенно и отстраненно. Вместе с тем это был очень «русский» Бах, русский в своей особой певучести и глубокой меланхолии. Фразы строились скорее по правилам вокальной фразировки, нежели по правилам старинной риторики.
Благородная сдержанность во время исполнения музыки Баха задала тон всему концерту. Следующие после нее «Семь фантазий» op. 116 Брамса поразили подчеркнуто убранной аффектацией и особыми «небесными» звучностями. Соколов удивительно тонко чувствует и передает тот момент, когда из тишины рождается звук, зал, затаив дыхание, слушал его глубочайшие пианиссимо. Второе, медленное, интермеццо ля минор прозвучало как отзвуки колоколов «горнего» царства, печаль сочеталась с неземным светом, каждый звук, словно сияние драгоценного камня, появлялся и растворялся, озаряя зал сиянием.
Третья соната Шумана, которая носит у автора подзаголовок «Концерт без оркестра», технически самое сложное и самое показательное сочинение. При исключительной виртуозности Соколов показал верность своей концепции – он ни разу не дал «расплескаться» открытой эмоции. Пафос и динамика шумановского «сверхопуса» были исключительно внутренними, глубинными. Калейдоскоп фантастических, причудливых образов первых двух частей сменился траурными вариациями третьей части, вихрь финала (в котором при невероятной скорости была отчетливо слышна каждая нотка) прозвучал как круговорот времени, в котором мгновенно сменяются эпохи и поколения.
На бис Соколов традиционно сыграл несколько своих любимых прелюдий Шопена и миниатюр Скрябина, отточенных и доведенных у него до совершенства. Одни и те же прелюдии звучат у пианиста каждый раз по-разному. В этот раз Шопен был как-то особенно невесом и грустен, шестая си-минорная прелюдия, где в нескольких тактах заключено течение всей человеческой жизни, наполнила Большой зал воздухом печали и света.

ФОТО Владимира ПОСТНОВА