Юрий ДАНИЛИН
Событиями месяца стали два фортепианных концерта: в зале Чайковского
в Москве играл французский пианист Жан-Ив Тибоде, а в Большом зале
Петербургской филармонии – народный артист России Григорий Соколов.
...
Выдающийся российский пианист Григорий Соколов тоже из
вундеркиндов. Да ещё каких! В шестнадцать лет, учеником девятого
класса музыкальной школы при Ленинградской консерватории, он
побеждает на Третьем конкурсе имени П.И. Чайковского. Такого в
истории престижного конкурса не было ни до, ни после Соколова. Жюри
пианистов возглавлял Эмиль Гилельс. И соперники были нехилыми – Миша
Дихтер, Александр Слободяник, Николай Петров. Но... победил Григорий
Соколов. Больше ни в каких конкурсах, насколько мне известно, он не
участвовал. И ответственность решения, которое приняло жюри, и Эмиль
Гилельс (представляю, как ему досталось), наверное, тоже как-то
повлияли на дальнейшую судьбу музыканта.
Вот с тех пор Григорий Соколов с неизменным успехом, правда, очень
редко, предоставляет в основном петербургской публике отчёт о своих
музыкальных разысканиях и кое-что сообщает о намерениях. Он не любит
публичности. Редко даёт интервью. И всегда с неохотой. Уверен, не
подозревает о понятии «пиар». Не ищет знакомств с сильными мира сего.
И живёт исключительно в музыке. Догадаться об этом несложно – надо
прийти на его концерт. Но вот это как раз не всякому удастся. В день
его выступления филармония переживает невиданный наплыв слушателей.
Как и в этот раз, в последней декаде апреля, накануне собственного
дня рождения. Концерт посвящался 90-летию Эмиля Григорьевича
Гилельса. Исполнялись Французская сюита ‹ 3 И.С. Баха, Семнадцатая
соната Бетховена и Соната ‹ 1 Шумана.
Рецензия могла бы быть короткой: никакие слова не могут передать
впечатлений от его игры. И вообще слов не надо. Надо слушать. И
слышать. Он во всём индивидуален и неповторим. Выходит к инструменту
с нетерпением очевидным, словно расстались на секунду и это
расставание его уже тяготит. Никаких задумчивых и красивых поз –
сразу к клавишам. Как истосковавшийся по ним человек. Понимаешь: он и
инструмент – один организм. Не принц у рояля, а чернорабочий. Может,
потому и поражает достоверностью, какой-то особой чистотой звука.
Какой у него многоголосый и пронзительный Бах – слушать бы всю
оставшуюся жизнь. Семнадцатая соната написана Бетховеном, видимо, в
редкие минуты согласия, примирения со своими невзгодами и
враждебностью мира. По сути – она больше, чем предписанная ей
композитором форма. Вот филологи, придумавшие в Средние века слово
«соната», были намного изобретательнее. Писали, к примеру, всякие
размышления: утренние, вечерние или о жизни вообще. Семнадцатая
Бетховена – размышление о вечности, соната-предчувствие. Недаром
Эмиль Григорьевич Гилельс считал её прологом к последним трагическим
сонатам Бетховена. Вот Григорий Соколов и играл предчувствие – со
свойственной ему чуткостью к звуку, со своими представлениями о
Семнадцатой. Накануне на репетиции на мой вопрос о репутации
Семнадцатой у исполнителей он ответил: «Вот завтра вы услышите мою
Семнадцатую...»
А каким драматичным, захватывающим был Шуман! Рядом со мною в зале сидел
какой-то пунктуальный человечек и всё сверял с нотами у себя на
коленях. Я же, жалея его (лучше бы слушал), подумал: да, наверное,
можно обнаружить и не тот, что указал композитор, темп, и не те по
длительности паузы, и кое-какие изменения по длительности нот – ну и
что? Это же не Счётная палата. Это музыка. И пианист масштаба
Григория Соколова может позволить себе всё. Он и позволяет. С
одной-единственной целью – чтобы и мы что-то услышали из того, что
слышит он сам.
