Григорий Соколов, мистик рояля

Санкт-Петербургские Ведомости No 65(25), 19 апреля 2000

Завсегдатаям петербургской Филармонии излишне разъяснять, кто такой Григорий Соколов. В отечественной фортепианной "табели о рангах" он занимает верхнюю строчку списка, соседствуя, пожалуй, лишь с великим Рихтером. Сердца просвещенных меломанов бьются чаще при одном упоминании его имени - и это не преувеличение. Для тех, кто знает толк в академическом исполнительстве, игра Соколова пробуждает чувства, сходные с молитвенным экстазом.

Повод для очередной демонстрации безграничного обожания представился незадолго до 50-летия пианиста (которое он отпраздновал вчера), на его недавнем клавирабенде. Традиция давать в родном городе только один концерт в сезоне - не больше и не меньше - сложилась давно и вызвана особыми соображениями. Дело в том, что первые полгода Соколов готовит новую программу, а вторые полгода - обкатывает ее по городам и весям Европы, изредка заглядывая в Новый Свет и в Японию, заодно знакомит с нею и питерскую публику. Повторять программу дважды в одном зале Соколов считает для себя зазорным, а программы прошлых лет не играет из соображений качества.

Перед концертом Соколов обыкновенно хмур и неразговорчив, слоняется кругами по артистической гостиной, сцепив руки за спиной. Процесс вхождения в состояние готовности духа убыстрять нельзя: нужно терпеливо ждать. Когда руки расцепятся - можно давать третий звонок и раздвигать тяжелые портьеры перед сценой: примета верная.

Программа нынешнего концерта была выбрана нетривиальная: сочинения Якова Фробергера (XVII век), предшественника Иоганна Себастьяна Баха, предвосхитившего в своих многочисленных ричеркарах, канцонах и каприччио появление формы фуги; идиллическая Соната Ля мажор Шуберта; и, во втором отделении - Шуман: Арабеска, Новелетты и, под конец, практически неизвестное широкой публике последнее (и незаконченное) сочинение композитора, Тема с вариациями.

В зале, в котором при первых же звуках повисла напряженная тишина, разве что на люстрах не висели. Фробергер был выслушан с подобающим почтением. Парадоксальная интерпретация поражала не столько даже идеальной прослушанностью каждой линии, сколько личностным прочтением текста. Напротив, шубертова соната, казалось бы, приглашающая к авторизованной трактовке, была подана несколько отстраненно, извне, словно пианист заранее очертил границы знакомого мира...

Во втором отделении произошел резкий стилистический слом. Безудержная роскошь кульминаций, трогательная наивность и лиризм, меланхолия и нервически учащенный пульс музыки Шумана были поданы в откровенно романтической исполнительской манере. Апологетом этой манеры на фоне всеобщего увлечения аутентизмом, бесспорно является Соколов. Блестяще исполненные бисы - виртуозные пьесы Равеля и мазурка Шопена - заключили вечер.

Гюляра САДЫХ-ЗАДЕ