понедельник, 24.04.2006

Культура Только раз в году Концерт Григория Соколова в Большом зале Петербургской филармонии Каждый год филармоническая публика Петербурга ждет выступления великого пианиста Григория Соколова. Нетерпеливое ожидание длится с начала сентября аж до апреля, когда Соколов обычно дает в родном городе единственный концерт, который, как правило, и становится кульминацией сезона. В этот вечер исчезают разногласия: всех собирает в Большой зал Петербургской филармонии музыка и Соколов. Сказать, что Соколов играет гениально - значит, не сказать ничего. На сегодняшний день он лидер в фортепианной музыке, один из самых востребованных на Западе российских музыкантов. Впрочем, он и там играет нечасто, потому что для Соколова важно не "сколько", а "как". Его игра стремится к абсолюту, и его можно назвать перфекционистом с большой буквы. Трудно передать ощущение счастья от того, что пианист делает с роялем и с опусами авторов: Баха, Бетховена, Шумана. Кто-то очень точно подметил, что когда играет Соколов, тебя в зале как бы и нет - вообще нет как личности. Ты вроде бы исчезаешь, а остается лишь пианист и его сосредоточенный разговор с роялем и произведением. Соколов всегда разный и непредсказуемый, а драматургия каждого концерта уникальна и неповторима. Возьмем хоть последний концерт. Сначала Соколов как-то очень тихо, скромно, облегченным звуком сыграл Французскую сюиту Баха, всеми силами подчеркивая ее генетическое родство с изящным клавесинным стилем Рамо и Куперена. Тщательно проартикулированные завитки украшений, сухая и точная подача звука, запредельно объективированная интерпретация - нет дистанции между исполнителем и произведением, есть только автор - Иоганн Себастьян Бах. Затем последовала Семнадцатая соната Бетховена - одна из самых романтичных его сонат. Таинственно возникающий в глубине зачин, неспешно падающие в зал звуки-капли разложенного трезвучия - и начинается, по замыслу автора, смятенная, словно речь запыхавшегося человека, тема. Но Соколов играет ее неожиданно аккуратно, академично, с ученически старательным нажимом. Почему? Почему даже взволнованный финал с его бесконечным и слегка элегичным кружением он проводит непривычно медленно? Трактовка Соколова оказывается совершенно необычной, совсем не согласующейся с привычной традицией исполнения. Это так непохоже на него, ведь Соколов способен на ультраромантические порывы необычайной силы. Осознание того, почему так подана соната Бетховена, приходит позже. Пианист мудро и расчетливо строит драматургию концерта, подводя наэлектризованный зал к вершине программы - идеалистической, пафосной, озаренной философскими прозрениями Первой сонате Шумана. Так, как сыграл сложнейший финал шумановской сонаты Соколов, не сыграл бы никто. Даже Рихтер, пожалуй, не достигал такого размаха. Сумрачное, виртуозно сыгранное фугато; лиричнейшая ария - певучая, трогательная, чистейшей красы мелодия. А в первой части - поразительное ощущение богатого, рокочущего и клубящегося звукового пространства. Каждая такая глобальная интерпретация Соколова воспринимается как откровение. Это словно напоминание о том, как разумно и прекрасно устроен мир, какая гармония разлита в нем. Концерт Соколова проходил в канун Пасхи, и, когда зал, разгоряченный шестью бисами, встал и двадцать минут аплодировал артисту стоя, на миг почудилось, будто все происходит в храме. Ведь подлинное искусство всегда сродни священнодействию. 23.04.2006 / Гюляра Садых-заде / САНКТ-ПЕТЕРБУРГ Материал опубликован в "Газете" №71 от 24.04.2006г.