Григорий Соколов в этом сезоне играет грустную программу

Владимир Ойвин
20 May 2012

В Большом зале Санкт-Петербургской филармонии им. Д. Д. Шостаковича 11 апреля 2012 года состоялся традиционный klavirabend Григория Соколова, которого с нетерпением ждут здесь целый год.

Как всегда, зал переполнен, мелькают знакомые лица московских почитателей искусства Соколова.


Для многих этот концерт носит чуть ли не сакральный характер. Хотя и написано в Библии: «Не сотвори себе кумира», но слабы мы, и кумиров творим. Так происходит с ежегодным апрельским концертом Г. Соколова в Петербурге. Все ждут запланированного чуда. Почти как схождения Благодатного огня в храме Гроба Господня в Иерусалиме в канун Пасхи. И благодать, в отличие от сомнений в небесном происхождении иерусалимского огня, реально на слушателей нисходит – об этом свидетельствует выражение лиц многих слушателей после концерта. У очень многих оно просветленное.

Пианист Григорий Соколов

И не мудрено. Для Григория Соколова концертный зал – храм, в котором происходит служение музыке. Во время концерта он в этом храме верховный и единственный жрец, который творит её. Исполнитель – демиург, который даёт музыке жизнь. Без него – она всего лишь стопка испещрённых значками листов бумаги. Единицы могут по партитуре воссоздать в своем воображении звуковую картину. И ещё неизвестно, насколько эта картина соответствуют реальному звучанию.

В этом смысле очень интересен феномен оглохшего Бетховена, продолжавшего сочинять музыку. Иногда кажется, что если бы он мог физически слышать то, что он сочинил уже будучи глухим, то мы бы недосчитались многих шедевров позднего Бетховена – последних сонат, квартетов, 32 вариаций на тему Диабелли и др. – настолько эти произведения выпадали из музыки того времени и оказались далеко впереди. Его творческий гений, лишенный тиранического контроля консервативного слуха, получил необыкновенную свободу. Мне трудно представить, чтобы Бетховен, не будучи глухим, сочинил Девятую симфонию такой, какой слышим её мы.

Вот почему так важна в музыке роль исполнителя. Я не согласен с точкой зрения, что только композитор по-настоящему творческая личность, а исполнитель всего лишь механический транслятор его сочинений. Во многом именно от первого исполнителя зависит дальнейшая судьба тех или иных музыкальных произведений. Ведь искусство это не что, а как…, а это уж очень зависит от исполнителя.
В этом году мне несказанно повезло: два дня я по шесть с лишним часов просидел в Большом зале Петербургской филармонии во время репетиций Григория Соколова.

Всего зал был ему предоставлен для репетиций на три дня по шесть часов. И все эти шесть часов Соколов не уходил из зала. Он подолгу беседовал с настройщиком, который уже много лет приезжает настраивать рояль для Соколова из Москвы. Это Евгений Артамонов – знаменитый настройщик, имя которого известно в России, наверное, любому концертирующему пианисту, да и многим другим людям, так или иначе связанным с классической музыкой. Он настраивал рояли Гилельсу, Рихтеру и многим другим.

Соколов садится за рояль и играет Рамо. Морщится – звучание рояля ему не нравится. Потом сонату Моцарта. Действительно, рояль звучит плоховато – это слышу и я. Что-то в нем позванивает даже на меццо-форте и вообще не тот звук, который мы слышали у Соколова на концертах. Артамонову словами почти ничего объяснять не нужно. Он и сам всё слышит. Небольшой перерыв – и Соколов снова за роялем. Повторяет сонату Моцарта. Она звучит по-другому, чем в первый раз в этот день. Встает, меряет шагами расстояние от рояля до края эстрады. Садится играть. Прерывается и с фонариком лезет внутрь рояля. Приглашает Евгения Георгиевича и что-то ему объясняет. Опять садится за рояль и играет брамсовские «Вариации на тему Генделя». Иногда повторяет сложные пассажи. Ни одно исполнение любой пьесы не повторяет предыдущего. Различия – то бóльшие, то меньшие, но они всегда есть. Это звуковая иллюстрация того, о чём позже скажет Григорий Липманович в своём интервью.

Видимо, или после репетиции, закончившейся 9 апреля в 9 вечера, или ещё позже ночью Артамонов поколдовал над инструментом, но в три часа следующего дня, когда Соколов начал репетицию, рояль уже звучал прекрасно. Маэстро доволен. Ещё какое-то время настройщик сидит в зале. Потом Соколов отпускает его отдыхать, предварительно оговорив, что тот заглянет на всякий случай к концу репетиции – она в этот день закончилась в половине десятого вечера – и придёт завтра за полтора часа до начала концерта.

И вот долго – год – жданный концерт. Благодаря присутствию на репетициях я уже мог в общих чертах представить направление мысли Соколова. Конечно, уже сравнивал с прошлогодним концертом. Но всё это может кардинально измениться во время концерта. Репетиция – это одно, а концерт – совершенно другое. В отличие от многих критиков, прошлогодний концерт я воспринял как какое-то особое откровение даже на фоне очень интересных программ прошлых лет и написал об этом в рецензии в журнале «Музыкальная жизнь» № 6 за 2011 год. Да, некоторая, бóльшая чем обычно, отстранённость, отмеченная критикой, в нём была, но именно она произвела на меня очень сильное впечатление. Я воспринял её как парение музыканта в надмирных сферах. Что-то мы услышим в этот вечер?

Соколов выходит на сцену, как всегда, очень сосредоточенный. Взгляд обращён внутрь себя. Полупоклон, садится за рояль и сразу начинает играть. Что и кто в зале – его в этот момент не особо интересует. Он весь в музыке. И так всегда.

Этот klaviabend начался с исполнения Сюиты in re Жана Филиппа Рамо, которого за день до концерта Соколов назвал современным композитором. И это оказалось верным. Вообще, слушать исполнение Соколова это ни в коей мере не развлечение, а серьёзный интеллектуальный труд. Даже, казалось бы, устоявшийся взгляд на Рамо как на придворного куртуазного композитора приходится под воздействием Соколова пересмотреть. С этим мы уже сталкивались у Соколова – ведь Рамо, Куперена, Берда, он исполняет в концертах давно. Каждая встреча с этой музыкой в его исполнении не перестает удивлять и восхищать. Какое раскрытие скрытых смыслов! А может быть, особых-то смыслов там и нет, а их привносит Соколов? Но и тогда интересно, как органично изящное кружево барочных пассажей и трелей сплавляется с привнесёнными пианистом мыслями. А ведь сюита не короткая – она длится примерно 33 минуты. Да и музыка объективно иногда застывает в своем развитии, но у Соколова её совершенно не скучно слушать.

А какую замечательную мелкую технику, какое разнообразие пианистических оттенков он здесь демонстрирует! И что любопытно – в рамках весьма ограниченного динамического диапазона. На всём протяжении первого отделения Соколов практически нигде не выходит за рамки mezzo-forte. И ещё одно общее качество соколовского пианизма не могу не отметить – это фантастическое мастерство левой руки. Такое я слышал ещё только у одного пианиста – Артуро Бенедетти Микеланджели. Как Соколов этого добивается, я до сих пор понять не могу.

Соната № 8 Моцарта ля минор KV 310 была исполнена Соколовым в не вполне обычном для него ключе. Здесь не было столь привычных за последние годы замедленных темпов. Такой сонаты ля минор Моцарта я ни у кого не слышал. Все её исполнение было пронизано тревогой и грустью. Тревога слышна уже в первой части Allegro maestoso. Но особенно мне это почувствовалось во второй части Andante cantabile con espressione. В ней так пронзительно грустно в правой руке звучит одинокая, раз восемь повторяющаяся нота – сначала соль, а потом фа второй октавы. И эти одинокие ноты звучали с каждым проведением всё более пронзительно.

Только взяв в руки ноты этой сонаты, я прочёл, что она была написана Моцартом на смерть его матери в 1778 году, когда он был в Париже, и всё встало на свои места. Вот откуда это пронзительное ощущение одиночества, которое одной повторяющейся нотой изобразил Моцарт и дал нам услышать Соколов. Я специально после концерта прослушал записи этой сонаты, сделанные несколькими выдающимися пианистами – Гилельсом, Рихтером, Гизекингом, Юдиной и др. – и ни у одного из них такого острого ощущения одиночества не услышал. Но можно с большой долей уверенности предположить, что оно в этой сонате есть, учитывая то, по какому поводу она была Моцартом написана.

Второе отделение было отдано музыке Иоганнеса Брамса. Сначала были исполнены масштабные «Вариации на тему Генделя». Они прозвучали великолепно. Соколов соорудил арку от барокко к позднему романтизму. Я слышал достаточно много трактовок этих вариаций, но только это исполнение Соколова повернуло их для меня совершенно новыми гранями. Соколов исполнил Вариации как многожанровую пьесу, со звукоизобразительной, танцевальной, и даже развлекательной стихией. А чисто субъективно брамсовские вариации ассоциировались у меня с шумановскими циклами, особенно с «Карнавалом». Я впервые для себя услышал здесь музыкальные портреты Моцарта, Шуберта, Шумана, Бетховена, Листа, Шопена, самого Брамса. Великолепно прозвучала заключительная мощная фуга, в которой Брамс предстал как блестящий полифонист! А какое разнообразие пианистической палитры! Какое благородное, красивое форте в заключительной фуге!

И вдруг переход к завершившим основную программу тихим Трём интермеццо ор. 117, погрузившим зал в состояние медитации. Очень непросто после бурного финала Вариаций завершить программу этими интермеццо. Зал просто застыл, заворожённый тонкостью тихого звучания, изяществом музыкального рисунка и той же печалью, что слышалась в сонате Моцарта. Два грустных завершения отделений составили своеобразную смысловую арку klavirabend’a. Мало кто из музыкантов может позволить себе завершить программу на волшебном пиано и на такой грустной ноте. Но за это Григорий Соколов получил несколько бесценных секунд молчания зала после затихания последнего аккорда, которые дорогого стоят. А потом шквал аплодисментов и восторженных возгласов, развернувшихся как пружина, заведённая этими секундами тишины.

Потом были традиционно щедрые бисы – их было шесть: три из Четырёх пьес Шумана – Романс, Жига и Фугетта ор. 32 №№2, 3, 4, вошедших в программу прошлогоднего концерта, «Цыганка» (L’Egyptienne) Рамо, «Желание» Скрябина ор. 57 № 1 и прелюдия си минор Баха–Зилоти из Клавирной книжечки В.Ф. Баха № 10. Это составило по хронометражу 16 минут чистого звучания, т. е. ещё половина концертного отделения. Такие бисы не могут быть просто данью вежливости в ответ на долгие аплодисменты. Они становятся послесловием к основной программе, и у Соколова никогда не бывают случайным набором виртуозных пьес.

Так же как и год назад, почти никто не ушёл из зала до того, как стало ясно, что бисов больше не будет, и такая же тишина в зале, и такие же паузы между окончанием пьесы и аплодисментами. Бисы были не менее интересны, чем сам концерт, – и это тоже обычное явление на концертах Соколова. Все они были великолепны, но всё же особо хочется отметить Скрябина и Баха-Зилоти. А шумановская фугетта была исполнена так тонко, что уже просить после неё ещё что-то было бы неуместно. Именно Фугетта для меня стала кульминацией klavirabend’a. Вот такая тихая и грустная, как и Три интермеццо Брамса в основной программе, была точка во всём концерте. Никогда не предполагал ранее, что так близки оказались Шуман и Брамс. Как прошлогодний концерт ощущался надмирным, где нет места печали, так этот концерт прошёл под знаком простой человеческой грусти и одиночества. Небожитель спустился на грешную землю, дабы утешить нас в нашей немощи. Печаль была светла. До следующей встречи в апреле 2013 года!

Программа

I отделение
Ж.Ф. РАМО (1683 – 1764) – Сюита in re (1724)
LesTendres Plaintes. Rondeau (Нежные жалобы Рондо)
Les Niais de Sologne (Солонские простаки)
– 1er Doudle des Niais (1-я вариация)
– 2er Doudle des Niais (2-я вариация)
Les Soupirs (Вздохи)
La Joyeuse. Rondeau (Радостная. Рондо)
La Follette. Rondeau (Игривая)
L’Entretien des Muses (Беседа Муз)
Les Tourbillons. Rondeau (Вихри. Рондо))
Le Lardon. Menuet, (Менуэт «Le Lardon»
La Boiteuse (Хромая)

В.А. МОЦАРТ (1756 – 1791) Соната ля минор, KV 310 (300d) (1778)
Allegro maestoso
Andante cantable con espressione
Presto

II отделение
И. БРАМС (1833 – 1897) – Вариации на тему Генделя, ор. 24 (1861)
Три интермеццо, ор. 117 (1892)
Andante moderato
Andante non troppo e con molta espressione
Andante con moto
БИСЫ:
Р. ШУМАН – ор. 32 №3, Romance
Ж. Ф. РАМО – «Цыганка» (L’Egyptienne) из Сюиты соль мажор
Р. ШУМАН – ор. 32 № 2, Gigue
А. СКРЯБИН – Желание, ор. 57 № 1
И.С. БАХ – А. ЗИЛОТИ – Прелюдия си минор из Клавирной книжечки В.Ф. Баха № 10
Р. ШУМАН – ор. 32 № 4 – Fughette

Большой зал Санкт-Петербургской филармонии им. Д.Д. Шостаковича
11 апреля 2012 года