В этом году Григорий Соколов играл Французскую сюиту си минор Баха,
17-ю сонату Бетховена, Первую сонату Шумана, на бис — Шопена и Баха — Бузони. Программа
завершала цикл концертов-посвящений Эмилю Гилельсу, которые в апреле
сыграли Елизавета Леонская, Олег Майзенберг и Владимир Мищук.
Программы Соколова — это всегда не
список, а сплав и ребус. Внимательный слушатель будет вознагражден,
услышав, как в финале сонаты Шумана прорастает барочное lamento и как среди сонатно-минорного моря на точно рассчитанные места встают
островки мажорных частей.
У его Баха нет звуковой плоти, это мысль в чистом виде. Разговор
голосов, каждый из которых обладает собственным интеллектом, идет в
потустороннем пианиссимо. Знаменитые арпеджиато и речитативы в сонате
Бетховена — безвоздушные черные дыры во времени и пространстве — мучительны даже физически: невозможно решиться на вдох, пока не
отлетит последнее эхо. Соната Шумана тяжело набирает обороты и трудно идет
дальше, спотыкаясь о резкие перепады динамики и смены туше.
Соколов властвует над залом безраздельно и безжалостно. Но его власть
другого рода, чем у великих интерпретаторов-автократов. Он
священнодействует кальвинистически — самоустраняется и обеспечивает беспроводную связь с музыкальным
произведением. Каждый получает собственный канал доступа в горние выси. А
что вы там услышите — на вашей
собственной совести. Каждый раз пытаешься доверху набить карманы памяти,
чтобы хватило на целый год. С этого концерта каждый уносит столько
богатств, сколько ему по силам.
Такое нужно слушать явно не в тысячной толпе с чужим дыханием в спину,
соседским кашлем и мобильником в партере. Убежище есть — кристаллический звук Соколова затягивает слух в герметичную капсулу,
изолирующую от внешнего мира.
Он устраняет и само фортепиано. Прозрачный, ровный по всей длине звук,
пианиссимо с тысячей нюансов, которых он добивается невероятным
интеллектуальным напряжением, — это вовсе не те красочные эффекты, на которые нацелена
супертехнологичная махина современного рояля. А в полнейшем невнимании к
современным исполнительским практикам — в первую очередь к музыкальному аутентизму — он игнорирует саму современность.
После основной программы пианист обычно еще минут 40 играет на бис. И каждый раз эти 5-7 произведений ложатся семью печатями на его звуковое таинство — до следующего года. В этом году он замкнул концерт на крепкий замок — хоральную прелюдию Ich ruf zu dir, Herr Jesu Christ Баха в транскрипции Бузони. С тех пор как Тарковский сделал ее вместе с
полотном Питера Брейгеля символом земной культуры в своем “Солярисе”, она
может звучать только как заключительное Amen, после
которого ничего играть уже нельзя.